107. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…
Оригинал взят у 
wlad_ladygin в 107. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…
wlad_ladygin в 107. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана… Продолжение
Не исключаю, что эти записи когда-нибудь попадутся на глаза психоаналитику и тот «навешает» на нашего героя кучу «заумных» ярлыков типа от «аля - дедушки Фрейда», сидя в удобном кресле при благополучии мирного времени. Но что тут поделать? И в войну люди оставались людьми, и все человеческое им было присуще. И такие личности, как штурман Владимиров, свои внутренние противоречия между пониманием жизни и ее реальностью пытался «гасить» рвением в боевой работе, с использованием принудительно предоставленной АДД «русской рулетки». Ведь любой боевой вылет тогда вполне подходил этому определению – «повезет - не повезет, собьют – не собьют, или вернешься целым и невредимым, или израненным и искалеченным». И находила коса на камень, ломая психику человека и предопределяя его дальнейшую судьбу…
Это заключительные записи из его «дневника».
5 мая 1944 г
Перерыв объяснялся тем, что после перелета началась учеба молодежи, боевая работа, Томка и мотоцикл. Перелет был совершен благополучно. Я удивил Топунова, когда по расчетам правильно за облачностью вышел на ж.-д . Архангельск- Вологда на 4 часа 06 минут, мы потеряли экипаж Мережко, который сел вынуждено. Разбита машина. Экипаж ранен, сейчас Филиппенко остался в Вологде, еще месяца 2 будет, оказалось, что не переключил баки на 1 группу. Погода плохая была, дождь Н=50-100 м. Он не успел опомниться, уже земля, как уцелели врезавшись в дом? Прилетели. Я во-первых взял свой долгожданный мотоцикл, и когда перевозил, отломил ручку, ну после сварил.
Повозился крепко, запустил, и сегодня даже ездил в Волочок, когда летел, то стремился к Томке, а теперь почему-то нет у меня таких чувств, которые должны были быть 28 апреля. Получил "Ильича*", как был рад, написал письмо домой об этом.
Уже здесь слетал на б/задания 10 раз , сегодня тоже вторую половину обещают.
14 мая 1944 г
Хотел было написать немного, нет сил самому писать.
За себя стыдно, я противный, невыносимый, не выдержанный человек. Вот и сейчас не найду для себя места.
22 мая 1914 г
Ну вот, кажется, и все! Позавчера я пошел к ней, ее не застал дома, и написал последнее, что мог и ушел, решил, что все. Но нет же, черт, пришла на следующий вечер сама сюда, в Выдропужск из Владеньково и я решил подойти к ней опять, и пошел с ней танцевать на площадке у школы. Ну что, а после танцев пришлось проводить до дому, не хватило мужества сказать «довольно». Расхныкалась, слезы в ход пустила. Ну как Вдовин говорит, во мне чувство совести заиграло, и не мог я ее оставить. И, как он выражается, на этом и сам погорел. Эти дела нужно решать не по совести, по своему сознанию, как лучше для будущего. Вот он как говорит, Платонова Сашка, она, во-первых, оскорбляет лучшие достоинства Кости. Начала забывать его на глазах у всех нас. Этим смазывается его память у всех нас. Да и действительно после 1-й моей встречи с ней, она сразу спросила о его /Кости/ вещах. Я ее еще мало знал, но почувствовалось легкость ее любви к нему, и в моем понимании, конечно, он не обесценится, а она - да.
И теперь, Томка, несколько страниц тому назад я свои переживания на севере писал по одному. Теперь, что я должен сделать, если прихожу после б/работы, а ее нет, то должен ли я продолжать всю эту музыку? Ах, жаль, мотоцикл сегодня отказал, а то поехал бы и раздраконил как никогда и уехал бы сразу, или не ездить, а просто позвонить по телефону и сказать одно слово «ВСЕ» или «не жди». Прошел слух, что перебазируемся.
13 июня 1944 года
Прошло много времени уже, как не писал, одно то, что обленился. Второе, что времени нет, не стало хватать. И третье - это, не знаю, как уж писать. Много пришлось пережить своей маленькой, незаметной душой. Она испытывала горе, радость и просто бесперспективной была. Самая большая радость, радость до слез, когда взлетаешь на б/задание и слушаешь или салют Москвы, или Левитана, а это очень часто совпадает и от радости хочется плакать под гул моторов. Хоть и много - писать нужно и не могу, с чего начинать. Перебазировались в Ново - Дугино, помирился с Томкой. «Мир» произошел еще во Владеньково у речки, на мосту.
От нас ушел командир полка Бирюков, и когда уходил, выстроил нас, несколько слов сказал, заплакал и ушел. Не выдержал и я. Стою в строю и плачу, захватило что-то внутри у горла и давит.
После этого не вернулся с боевого задания командир полка Родионов И.В., штурмам Каплюк. Тут удар второй и по полку и по мне и я все надежды потерял на свое светлое будущее. Кому теперь могу я открыться в своем горе? Кому? Хочу найти утешение у Томки, мне нельзя его искать. Вот и моральный, душевный тупик моей жизни остается, что находить утешение в боевой работе и в подготовке молодых экипажей. Буду пока этим довольствоваться, а потом научу молодежь, буду проситься в госпиталь, мне именно теперь нужно начинать лечение, а то поздно будет, и Томку оставлю несчастной. Пока все, завтра продолжу.
24 июля 1944 г
На завтра не удалось продолжить. К 15-му июля вернулся Родионов. Тут было общее веселье. Была отбойная ночь и в честь его возвращения был ужин, мы с ним поцеловались, и мне его жалко стало, я его придавил, а у него с губ кровь пошла. Обгорелый был. Много рассказывал. С его приездом я воскрикнул - «еще не все потеряно!» . А через 2-6 дня у меня опять заболела, заныла проклятая душонка, и что ей нужно? 18-го сделал я 250 вылетов, тоже бал после вылетов утренник, пригласил я Томку и допустил на утреннике две грубых ошибки: первая - не поднес торт свой Бирюкову и никто не догадался подсказать во время. И вторая - под «горько» поцеловал Томку. За это я сам себя ругаю и ругать буду. После этого утром на второй день я совсем сошел с ума. Не мог места найти себе и мыслями дошел до предела и стал глупым, невыдержанным мальчишкой. Поругался с Шурухиным и пошел к Вдовину рано утром, часов в 6 и начал там у него плакать, и так можно по пьянки выболтать свою душу, а этого ( о, как больно!) они не поймут. Ходил к Томке три вечера подряд, и она мне может разонравиться, если беспрерывно начал я с ней 19 июля и не удачно, без этого нельзя. Ну, черт, возьми и с этим тоже. Вот уже три дня подряд плохая погода. Дожди, низкая облачность, не похоже, что лето. Не летали, а готовимся на такую цель, что раньше считалось дальней. Идет подготовка к перебазированию. Куда? И сам не знаю. В Боровское - так летать-то не ближе? Сегодня сижу в комнате, время 23 часа. За окном дождь сыпет и темно. «Летучая мышь» дает только свет на бумагу и белый котенок забавляется у меня на коленях. Сначала вырвался, а теперь, стервененок, царапается и мурлычет, такой забавный и лезет, как будто читать то, что я пишу. «Не поймешь, киска-малая, уж слишком душа человеческая сложна, ее очень трудно, понять - это запутанный лабиринт мыслей, чувств и желаний. Вот взять из моей эскадрильи Попкова. Его ругают, его и бьют словом на каждом собрании. Что этому человеку нужно? Он обут, одет, жрет в три горла и не хочет честно работать. Вот его душу взять, чего она желает и что она делает, и о чем она думает? На партсобрании я выступил и говорю ему всей своей душой то, что она думала, чем она живет. Не знаю, дошел ли я до его души? Если нет, то какой метод выбрать, чтобы влезть в душу человека. Вот мне Томка говорит /а котенок, стерва, смотрит и сидит на этой книжке/, что я ей в душу влез. Могу ли я ей поверить? Не знаю, иной раз верю, другой раз и нет. А вот полностью, или то, или другое - сказать этого, по моему, никто не скажет.
Вот Шурка Платонова, не прошло и месяца, как Костя погиб, а она уже с другим, значит что… , а она его, наверное, когда он был жив, любила, но не всей душей. Так трудно понять и мне Томку, да и невозможно, как и меня другим. Вот утром сегодня, для чего и почему сделал, сам не знаю. Иду я от столовой к землянке письма опустить, через железную дорогу насыпь, вижу - она идет, я как будто и не заметил ее, посмотрел на часы и вернулся. Зашел за угол и обратно поворачиваю, на нее не смотрю, а она проходит по той стороне насыпи и не оборачиваясь проходит. Я не стал останавливать, но у меня в душе закипело так, я готов был расплавиться, и больно-больно стало, вот и «влез в душу». А что будет дальше? Что? «Мишка, я тебя спрашиваю, любит она меня после этого маленького факта или она хоть на половину оправдывает, что говорит? О, какой я бестолковый. Как я ставлю себя в глупые положения, а выбраться из них-то я не умею.
Другая сторона моей жизни - служебная. Я провоевал уже много, т.е. половину того, что я должен сделать и пользовался маленьким авторитетом у команды полка. А теперь? Теперь не то, после этого бешенного утра я поставил себя маленьким мальчишкой перед Вдовиным и весь свои личный авторитет потерял, но не военный, а личный. Это все. Он на 80% обеспечивает спокойную радостную жизнь. Теперь снова заработать авторитет, потребуется много трудов и крови и не меньше нервов. А у меня их мало, ох, как мало. Нет, у меня, по-моему, паршивевший характер, не могу я так жить, как ну хотя Новожилов, нет. А помощи мне никто не хочет дать, чтобы его переломить. Вот и влезь в мою душу.
Нет, она безвозвратно не доступна к культуре, которая у нас на сегодняшний день.
Нужно спать, уже первый час, завтра рано вставать. А на душе не спокойно и спать не хочется.
31 июля 1944 года
Здоровье мое стало уже не то, что два или год тому назад, чувствую - подорвано оно у меня. То одно, то второе выплывает. Был случай один, когда в полете на 235, кажется, вылете, произошел удар в мозжечке, я думав, что голова развалится. Два дня после голова болела, сказал одному, другому - никто ничего. Заболела у меня душа, мучился я дней 10, наверное, сказал - опять ничего. Вот бок заболел, ну что толку, если я скажу? Что, Вдовин поможет? Шурухин? Воюешь - ты нужен, а не будет сил, заплюют тебя или собьют. Кто что скажет или поможет? Так и уйдешь из этой «кучки» незамеченным. Не буду просить больше ни отдыха, ни отпуска, буду воевать, пока ноги ходят, голова на плечах.
Где содержание слова «ЧЕЛ0ВЕК»? О, вы и другие, болейте же только за слово, а не за содержание этого слова «ЧЕЛОВЕК».
Окончание следует.
Не исключаю, что эти записи когда-нибудь попадутся на глаза психоаналитику и тот «навешает» на нашего героя кучу «заумных» ярлыков типа от «аля - дедушки Фрейда», сидя в удобном кресле при благополучии мирного времени. Но что тут поделать? И в войну люди оставались людьми, и все человеческое им было присуще. И такие личности, как штурман Владимиров, свои внутренние противоречия между пониманием жизни и ее реальностью пытался «гасить» рвением в боевой работе, с использованием принудительно предоставленной АДД «русской рулетки». Ведь любой боевой вылет тогда вполне подходил этому определению – «повезет - не повезет, собьют – не собьют, или вернешься целым и невредимым, или израненным и искалеченным». И находила коса на камень, ломая психику человека и предопределяя его дальнейшую судьбу…
Это заключительные записи из его «дневника».
5 мая 1944 г
Перерыв объяснялся тем, что после перелета началась учеба молодежи, боевая работа, Томка и мотоцикл. Перелет был совершен благополучно. Я удивил Топунова, когда по расчетам правильно за облачностью вышел на ж.-д . Архангельск- Вологда на 4 часа 06 минут, мы потеряли экипаж Мережко, который сел вынуждено. Разбита машина. Экипаж ранен, сейчас Филиппенко остался в Вологде, еще месяца 2 будет, оказалось, что не переключил баки на 1 группу. Погода плохая была, дождь Н=50-100 м. Он не успел опомниться, уже земля, как уцелели врезавшись в дом? Прилетели. Я во-первых взял свой долгожданный мотоцикл, и когда перевозил, отломил ручку, ну после сварил.
Повозился крепко, запустил, и сегодня даже ездил в Волочок, когда летел, то стремился к Томке, а теперь почему-то нет у меня таких чувств, которые должны были быть 28 апреля. Получил "Ильича*", как был рад, написал письмо домой об этом.
Уже здесь слетал на б/задания 10 раз , сегодня тоже вторую половину обещают.
14 мая 1944 г
Хотел было написать немного, нет сил самому писать.
За себя стыдно, я противный, невыносимый, не выдержанный человек. Вот и сейчас не найду для себя места.
22 мая 1914 г
Ну вот, кажется, и все! Позавчера я пошел к ней, ее не застал дома, и написал последнее, что мог и ушел, решил, что все. Но нет же, черт, пришла на следующий вечер сама сюда, в Выдропужск из Владеньково и я решил подойти к ней опять, и пошел с ней танцевать на площадке у школы. Ну что, а после танцев пришлось проводить до дому, не хватило мужества сказать «довольно». Расхныкалась, слезы в ход пустила. Ну как Вдовин говорит, во мне чувство совести заиграло, и не мог я ее оставить. И, как он выражается, на этом и сам погорел. Эти дела нужно решать не по совести, по своему сознанию, как лучше для будущего. Вот он как говорит, Платонова Сашка, она, во-первых, оскорбляет лучшие достоинства Кости. Начала забывать его на глазах у всех нас. Этим смазывается его память у всех нас. Да и действительно после 1-й моей встречи с ней, она сразу спросила о его /Кости/ вещах. Я ее еще мало знал, но почувствовалось легкость ее любви к нему, и в моем понимании, конечно, он не обесценится, а она - да.
И теперь, Томка, несколько страниц тому назад я свои переживания на севере писал по одному. Теперь, что я должен сделать, если прихожу после б/работы, а ее нет, то должен ли я продолжать всю эту музыку? Ах, жаль, мотоцикл сегодня отказал, а то поехал бы и раздраконил как никогда и уехал бы сразу, или не ездить, а просто позвонить по телефону и сказать одно слово «ВСЕ» или «не жди». Прошел слух, что перебазируемся.
13 июня 1944 года
Прошло много времени уже, как не писал, одно то, что обленился. Второе, что времени нет, не стало хватать. И третье - это, не знаю, как уж писать. Много пришлось пережить своей маленькой, незаметной душой. Она испытывала горе, радость и просто бесперспективной была. Самая большая радость, радость до слез, когда взлетаешь на б/задание и слушаешь или салют Москвы, или Левитана, а это очень часто совпадает и от радости хочется плакать под гул моторов. Хоть и много - писать нужно и не могу, с чего начинать. Перебазировались в Ново - Дугино, помирился с Томкой. «Мир» произошел еще во Владеньково у речки, на мосту.
От нас ушел командир полка Бирюков, и когда уходил, выстроил нас, несколько слов сказал, заплакал и ушел. Не выдержал и я. Стою в строю и плачу, захватило что-то внутри у горла и давит.
После этого не вернулся с боевого задания командир полка Родионов И.В., штурмам Каплюк. Тут удар второй и по полку и по мне и я все надежды потерял на свое светлое будущее. Кому теперь могу я открыться в своем горе? Кому? Хочу найти утешение у Томки, мне нельзя его искать. Вот и моральный, душевный тупик моей жизни остается, что находить утешение в боевой работе и в подготовке молодых экипажей. Буду пока этим довольствоваться, а потом научу молодежь, буду проситься в госпиталь, мне именно теперь нужно начинать лечение, а то поздно будет, и Томку оставлю несчастной. Пока все, завтра продолжу.
24 июля 1944 г
На завтра не удалось продолжить. К 15-му июля вернулся Родионов. Тут было общее веселье. Была отбойная ночь и в честь его возвращения был ужин, мы с ним поцеловались, и мне его жалко стало, я его придавил, а у него с губ кровь пошла. Обгорелый был. Много рассказывал. С его приездом я воскрикнул - «еще не все потеряно!» . А через 2-6 дня у меня опять заболела, заныла проклятая душонка, и что ей нужно? 18-го сделал я 250 вылетов, тоже бал после вылетов утренник, пригласил я Томку и допустил на утреннике две грубых ошибки: первая - не поднес торт свой Бирюкову и никто не догадался подсказать во время. И вторая - под «горько» поцеловал Томку. За это я сам себя ругаю и ругать буду. После этого утром на второй день я совсем сошел с ума. Не мог места найти себе и мыслями дошел до предела и стал глупым, невыдержанным мальчишкой. Поругался с Шурухиным и пошел к Вдовину рано утром, часов в 6 и начал там у него плакать, и так можно по пьянки выболтать свою душу, а этого ( о, как больно!) они не поймут. Ходил к Томке три вечера подряд, и она мне может разонравиться, если беспрерывно начал я с ней 19 июля и не удачно, без этого нельзя. Ну, черт, возьми и с этим тоже. Вот уже три дня подряд плохая погода. Дожди, низкая облачность, не похоже, что лето. Не летали, а готовимся на такую цель, что раньше считалось дальней. Идет подготовка к перебазированию. Куда? И сам не знаю. В Боровское - так летать-то не ближе? Сегодня сижу в комнате, время 23 часа. За окном дождь сыпет и темно. «Летучая мышь» дает только свет на бумагу и белый котенок забавляется у меня на коленях. Сначала вырвался, а теперь, стервененок, царапается и мурлычет, такой забавный и лезет, как будто читать то, что я пишу. «Не поймешь, киска-малая, уж слишком душа человеческая сложна, ее очень трудно, понять - это запутанный лабиринт мыслей, чувств и желаний. Вот взять из моей эскадрильи Попкова. Его ругают, его и бьют словом на каждом собрании. Что этому человеку нужно? Он обут, одет, жрет в три горла и не хочет честно работать. Вот его душу взять, чего она желает и что она делает, и о чем она думает? На партсобрании я выступил и говорю ему всей своей душой то, что она думала, чем она живет. Не знаю, дошел ли я до его души? Если нет, то какой метод выбрать, чтобы влезть в душу человека. Вот мне Томка говорит /а котенок, стерва, смотрит и сидит на этой книжке/, что я ей в душу влез. Могу ли я ей поверить? Не знаю, иной раз верю, другой раз и нет. А вот полностью, или то, или другое - сказать этого, по моему, никто не скажет.
Вот Шурка Платонова, не прошло и месяца, как Костя погиб, а она уже с другим, значит что… , а она его, наверное, когда он был жив, любила, но не всей душей. Так трудно понять и мне Томку, да и невозможно, как и меня другим. Вот утром сегодня, для чего и почему сделал, сам не знаю. Иду я от столовой к землянке письма опустить, через железную дорогу насыпь, вижу - она идет, я как будто и не заметил ее, посмотрел на часы и вернулся. Зашел за угол и обратно поворачиваю, на нее не смотрю, а она проходит по той стороне насыпи и не оборачиваясь проходит. Я не стал останавливать, но у меня в душе закипело так, я готов был расплавиться, и больно-больно стало, вот и «влез в душу». А что будет дальше? Что? «Мишка, я тебя спрашиваю, любит она меня после этого маленького факта или она хоть на половину оправдывает, что говорит? О, какой я бестолковый. Как я ставлю себя в глупые положения, а выбраться из них-то я не умею.
Другая сторона моей жизни - служебная. Я провоевал уже много, т.е. половину того, что я должен сделать и пользовался маленьким авторитетом у команды полка. А теперь? Теперь не то, после этого бешенного утра я поставил себя маленьким мальчишкой перед Вдовиным и весь свои личный авторитет потерял, но не военный, а личный. Это все. Он на 80% обеспечивает спокойную радостную жизнь. Теперь снова заработать авторитет, потребуется много трудов и крови и не меньше нервов. А у меня их мало, ох, как мало. Нет, у меня, по-моему, паршивевший характер, не могу я так жить, как ну хотя Новожилов, нет. А помощи мне никто не хочет дать, чтобы его переломить. Вот и влезь в мою душу.
Нет, она безвозвратно не доступна к культуре, которая у нас на сегодняшний день.
Нужно спать, уже первый час, завтра рано вставать. А на душе не спокойно и спать не хочется.
31 июля 1944 года
Здоровье мое стало уже не то, что два или год тому назад, чувствую - подорвано оно у меня. То одно, то второе выплывает. Был случай один, когда в полете на 235, кажется, вылете, произошел удар в мозжечке, я думав, что голова развалится. Два дня после голова болела, сказал одному, другому - никто ничего. Заболела у меня душа, мучился я дней 10, наверное, сказал - опять ничего. Вот бок заболел, ну что толку, если я скажу? Что, Вдовин поможет? Шурухин? Воюешь - ты нужен, а не будет сил, заплюют тебя или собьют. Кто что скажет или поможет? Так и уйдешь из этой «кучки» незамеченным. Не буду просить больше ни отдыха, ни отпуска, буду воевать, пока ноги ходят, голова на плечах.
Где содержание слова «ЧЕЛ0ВЕК»? О, вы и другие, болейте же только за слово, а не за содержание этого слова «ЧЕЛОВЕК».
Окончание следует.