104. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…
Оригинал взят у 
wlad_ladygin в 104. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…
«Любовь – она бывает разной…», что в стихах, что в прозе, что в жизни, наконец. Все едино. И была ли это любовь, или просто проявление здорового инстинкта, находящегося на грани жизни и смерти всякий раз и столько раз, что уже и в привычку вошло? Кто теперь знает? Борьба внутренняя, того, который у всех на виду, и того, кто внутри тебя, и внешним-тобой помыкает… Порой высвечивает тебя пред взором других и не в лучшем свете и от того тому внутреннему становится невыносимо сносить несоответствие их обоих. Хотя, по сути, они в единстве той сущности, что зовется человеком. И высказаться не кому, не «доросли» еще, чтобы понять… в его понимании.
И только самому себе, то внешнему, то внутреннему, кому первому будет невмоготу, можно начинать изливать накопившееся. На бумаге, и не для всякого. И получить долгожданную разрядку от раздирающих душевных мук на короткое время их успокоения.
Оставим его на время в покое и обратимся к фактам. В контексте исторической подоплеки есть, что узреть и в «копилку» добавить. Это, несомненно, налет на «Тирпиц».
Самым известным исследованием, что я знаю по этому поводу, является работа Ткачев А.В. «Охота на «Тирпица». Вот как преподносит автор исследования то, что через десятки лет он узнал из неоднократно повторенного и осмысленного. Нам-то, оказывается, дано это узнать сразу по прилету экипажа с задания, пока эмоции очевидца не остыли! И не важно, что они в «анабиозе» столько лет находились. Бумага и не то терпела!
Штурман старший лейтенант Владимиров работал лежа ничком в своей прозрачной носовой кабине. Так было удобнее различать сливавшиеся в тускло-темную мглу сушу и воду. Фьорд, проплывая внизу, дробился на острова, заливы, протоки, ветвился в обе стороны бухтами — как ни сличай эту путаницу с картой, все равно что-то не совпадает. Время шло, никаких целей никто не наблюдал, и в глубине души
Владимиров начал даже сомневаться, а по тому ли фьорду они пролетают, хотя допустить такой ошибки он вроде бы и не мог.
«Мысленно и по карте снова и снова сверял я очертания берегов и вновь, и вновь убеждался, что ошибки быть не должно, — напишет об этих минутах спустя сорок лет Михаил Григорьевич Владимиров. — И тут впереди я заметил изменение тона окраски и какие-то пунктирные линии на воде, а потом несколько слабых огоньков. Спустя минуту я различил довольно солидную веретенообразную фигуру.
— Радисты, что видите впереди под собой? Они подтвердили: корабль.
— Командир, вижу цель! Все расчетные данные уже были введены в прицел. Теперь нужно было выдержать исходные...
После нескольких доворотов самолета цель пошла по курсовой черте прицела. «Так держать!» Костя «зажал» самолет так, чтобы он летел не шелохнувшись. Я нажал кнопку «сброс» — САБы полетели к цели. Дело сделано. Ждем, идем по прямой.
Цель ведет себя тихо, два огонька горят по концам «веретена». Корабль стоял в метрах 40–50 от западного берега в направлении север — юг. С трех сторон по морю он был окаймлен пунктирной линией, отстоящей от корабля примерно на 60–70 метров. Видимо, это были боносетевые заграждения. Кроме крупного корабля, под берегом стояли еще два или три корабля меньших размеров.
Как только осветительные бомбы сработали, сразу погасли на корабле огни, а сам он стал прекрасно видимой целью. Вторым заходом я сбросил бомбы по освещенной цели. Первые две взорвались не долетев, остальные перелетели... Кораблю повезло: он оказался между разрывами двух бомб, из которых одна взорвалась вплотную у левого, а вторая также вплотную у правого борта. Интервал оказался чуть больше, чем ширина корабля... об этом и доложили на КП командиру полка. Так хотелось слезать вторично на эту цель, но были другие задания...»
САБы горят недолго. Сброшенные Платоновым «люстры» экипаж второго бомбардировщика увидел, когда выскочил из облака. Прибавлять скорость было поздно. «Тирпица» опять накрыла тьма. Прицеливание по нему штурман старший лейтенант Прокудин производил, больше угадывая, чём различая местонахождение линкора. После режущего света САБов глаза не сразу привыкли к темноте. Далеко или близко от «Тирпица» взорвались бронебойные бомбы и тысячекилограммовая фугаска, экипаж не знал... Обидно было, что из ударной тройки выбыл бомбардировщик Осипова.
И все же надежда теплилась... Через несколько суток в полк позвонили из штаба флота: имеются, данные о попаданиях в линкор, тяжесть повреждений уточняется....
А теперь продолжение того, с чего все это началось:
14 февраля 1944 г.За эти дни я не мог написать, так как все последние ночи летали, да и сегодня полетим, погода улучшается.
Полет на Рованиеми был самым трудным в моей практике на севере. Он был в ночь с 12-го на 13-е, как тянулась интересно обстановка, то скорость 320, то 250 и еле я разобраться успевал. Пришел на цель, отбомбился, стреляли не особенно организованно. После цели на обратном пути через 28 минут дали приказание - идти в Африканду. Развернулись. Пошли туда. Вышли точно. Подходя к ней, получили новое приказание лететь домой, отошли от Африканды, взяв курс на север. Компас болтается, не поймешь, какой курс справа. Горы выше нас закрыты облачностью и кажутся совсем близко. Все глаза проглядел, чтобы не столкнуться, но этот участок пролетели. Минут через 15 полета очутились между облаками, стали пробивать, немного пробили, облачность кончилась. А потом на Н=600-650 м опять впоролись и не можем вылететь из нее. Идем в облачность, смотрю на колпак у пулемета, он тускнеет, значит обледеневает. Включил антиобледенитель, идем спокойно, смотрю, пулемета уже не вижу. Из-за льда скорость упала километров на 30-40. До аэродрома осталось минут 15-20, Что делать? Пробивать опасно, можно столкнуться с сопками в облачности, лететь невозможно, обледенению прибавилась болтанка. Тут я вспомнил и полеты в Якушево, где в таких условиях мы летали и горя не знали. Вспомнил Томку, письмо ее. Стали искать выход.
Надежда проблеснула. По ШВРС определили, где находимся и на риск стали пробивать облачность. Говорю: - Костя, вижу землю. А сам бы и рад увидеть, но ее скрывает облачность. Решил, что будет, то будет, ведь не до земли же она! Пробиваем – 600, 550, 500, 400, 300 м. Вот когда я ее увидел, а погоду ведь давали 600 м. И черт его знает, откуда ее взяли. Пробивали облачность не далеко от сопок, которые уже выше нас были. Ну, слава богу, что так кончилось. На посадке от удара был ледяной дождь - это лед осыпался, а когда я после посмотрел , сколько его еще осталось, то удивился.
Вчера после вылета рубанул 100 грамм, да и еще добавил Новожилов. У него 200 вылетов было. Захотел и сел писать письмо Томки. Под градусами оно мне казалось хорошим, и я написал, что после прилета женимся. О, как это интересно!
Ведь я не могу ее держать около себя на все время войны, она не должна знать и переживать того, что иногда я переживаю. Но как начать переговоры после женитьбы, чтобы она поехала домой к себе или ко мне? Правда, не сразу. Как сделать лучше? Вот вопрос на сердце: «Мишка, душу мать, ты полуженатый сейчас? Ого! »
Интересно, после отправки письма, которое Томка получила 31 января, я видел во сне ее. Томка стояла отдельно от меня, и я почему-то не подходил к ней. А потом мне как-то жаль ее стало. Я подошел, она бала грустная, сразу же повеселела, и мы пошли с ней по дороге вверх. Куда? Не знаю. И она смеялась так звонко. А сегодня я ее туфель, который я... относил починять, т.е. переделывать. Не знаю, к чему весь этот сон.
16 февраля 1944 г.
Пришел я сейчас с концерта и сижу в комнате один, никого нет. Сижу, прочел статью про Романова и как-то неприятно, больно становится. Сколько там неправды, восхвалений незаслуженных. Если в этом году, когда мы летали на Кенигсберг, должен он был отстранен от таких полетов по неподготовленности и по неумению и послан в числе молодежи под Сталинград. Так в этой статье он, как лучший был послан, по 3-4 вылета делая. Это, конечно, все на пользу народа. Ну, зачем так безбожно врать, даже восхвалить? Неужели это не действует ни на кого? Да, кто этого не знает, тот всему поверит, а кто знает...! И перед концертом читали ребята эту статью, и Новожилов выразился: - А ты, Мишка, хочешь работой вылезти в люди? Да, я своей искренней, честной, точной работой завоюю положение и хвалу. Только, правда, от кого? От моего отца, матери и от любимой? А больше, наверно, ни от кого. О, как могла бы много душа моя вылить моей горечи и обиды наружу. Но кто меня поймет? Кто? Кто больше треплет языком, тот больше получает внимания. Кто больше и хитрее умеет пресмыкаться, тот и на высоте положения. Этот принцип жизни был 100 лет, 300 лет назад и сейчас он остается, наверно и останется так навсегда. Ведь не случайно Новожилов уколол меня.
Как-то раз выпивши, он говорил, почему его наградили, а меня нет. А ведь вместе летали. Ну, ничего, остается только сжать зубы и работать так, как я работал. А цену себе набивать не собирался и не буду никогда. Это не честно и низко. Я сам знаю, какую я цену стою и не нуждаюсь, чтобы она была другими указана. Правда свое возьмет. Вот у меня сейчас одно желание - сделать 200 вылетов к 2-й годовщине моего первого вылета на боевое задание. И если, бог даст, я сделаю, то уж радировать с воздуха не собираюсь, как некоторые, чтобы заслужить благодарность. Я не из-за благодарности летаю и не из-за орденов. А воюю за наш русский народ, чтобы в дальнейшем он был счастливее всех народов мира!
17 февраля 1944г.
Исполнилось ровно два года, как я сделал свой первый боевой вылет. За эти два года, где и в каких условиях только не приходилось побывать. Если считать с первого моего вылета, куда я летал, считая и другие мои полеты, кроме как на боевые задания, то я уже побывал на ДВК, на Крайнем Севере, над Варшавой, над Данцигом, Кенигсбергом.
Встречал непреодолимые завесы огня зенитной артиллерии, стены прожекторов, смертельные грозовые облака, обледенение.
Но по воли судьбы и решительности к достижению цели и сохранению своей жизни, я продолжаю воевать и моя конечная цифра, на которой должна закончиться война - моих боевых вылетов 356. Почему мне эта цифра влезла в голову? Не знаю.
И вот сегодня 17 февраля - прошло 2 года. За это время я сделал 196 боевых вылетов, покрыл 202.900 км. 5 раз вокруг шарика налетал 870 часов, т.е. 36 суток. Мое желание - сделать к этой годовщине 200 вылетов не исполнилось, не долетал 4 вылета. А мог бы сделать, если бы вот последние туманы не наползали на аэродром.
За эти два года моей боевой работы я награжден двумя орденами "КРАСНОЕ ЗНАМЯ". Первый получил за 62 вылета, второй получил за 100 вылетов. Было получал за хорошую работу несколько благодарностей.
В 1943 году ездил в отпуск домой на бывшую оккупированную территорию к отцу и матери. Вырос из рядового штурмана до штурмана эскадрильи. Пролетал 2 года в разных метеоусловиях ночью и ни разу не заблудился. Вот чем я могу гордиться! (Дай бог, не сглазить). Но на этих достигнутых мной успехах мне никак нельзя успокаиваться. Я буду еще больше летать, учиться и с большой точностью бомбить и добиваться своей конечной, задуманной мной цели, которая меня увлекает и дает силы.
18 февраля 1944 г.
Ну что дальше писать? К чему заниматься порчей бумаги, чернил, времени. Зачем теперь все это?
А я так любил тебя, так жалел, ценил дороже себя, болел за тебя! И что же я получил за это? О, боже! Как я жестоко ошибся. Опять душа открытия. Не могущая, не говорит того, чего она желала. Не могла она нечестно любить, говорить лжи, опять она обманута. А ведь ты клялась мне о своей любви ко мне. Ты говорила, что ты искренне любишь. Ты говорила это при наших встречах с тобой. Когда я улетел воевать, рисковать своей и так короткой жизнью, ты опять писала мне о своей любви, преданности. Ты писала, что будешь меня ждать… что бы со мной не случилось. Но к моему удивлению - это только слова не белом куске бумаги. Не понимаю, как может кривить душа человека. Зачем ты писала мне такие горячие письма. Ты писала, что любишь. Ведь это все настоящий обман. Ты писала, что будешь ждать, а не ждешь.
Спасибо, дорогой друг и товарищ, Никола, что сообщил для меня эту горькую правду. Я тебе больше, чем благодарен. Я буду теперь в курсе дела. Ведь вот почему она мне только отвечала на мои письма, а не больше. Вот почему ее мать предупреждала ее, чтобы она не гуляла, а то Михаил будет обижаться. И теперь мне ясно, зачем она мне это писала, думала найти нотку сочувствия у меня и войти в полное доверие и отвести удар от себя за все свои нехорошие дела. Может быть мне Никола написал неправду, будучи сам обманут кем-то. Я это допускаю.
Но из всех этих строк, если есть 10% правды, то это в моей душе занимает очень много места и чернит, отражает. Ведь если я обманут - это не только одна сторона дела, если бы это осталось так. Ведь затрагивается вопрос гораздо глубже. Тут страдает моя репутация, моя офицерская честь. Ведь что подумают мои боевые товарищи обо мне? Как они оценят мое качество понимать людей? Что делать дальше?
Вот и сейчас принесли письма, во всей комнате получили все ребята, а кто и по два, мне нет. Почему «чувствует кошка, что сало поела?» И ребята подкалывают, я получаю только горькие насмешки. О, как обидно! Как тяжело! Зачем я тебе записал такое письмо, в котором открыл всю свою душу? Думал жениться после прилета на основное место базирования. А теперь? Я не хотел и держал свое слово «не баловаться» с другими, как мы с тобой договаривались. Какая же ты мне будешь после этого жена? Боевая подруга жизни. Нет, не выдержала ты испытаний и таких коротких, не сложных. Какую позицию занять теперь? Что написать или не писать ни чего? Что делать дальше? О,как бы много я сейчас написал! Но сейчас получен приказ лететь на боевое задание. Ничего, подумаю.
21 февраля 1944 г.
Смотрел в клубе английскую картину «Дорж из Динки-джаза». Интересные эти англичане, Есть ли у них боевые фильмы, настоящие? Первый фильм смотрю, когда англичане воюют и то карикатурная война выходит у них. Как-то они хотят, и в картине это видно, разговорчиками - языком воевать. О, нет, господа, не отделаетесь, второй фронт заставим вас открывать или поздно будет..
После концерта я написал Томке письмо. Тему взял Колькино письмо, а форму изложил в виде сна, как будто я видел, наверно ничего из этого у меня не выйдет. Не вызову я ее на откровенность. Если не признается, то вылью свою боль на бумагу, в конверт и к ней - это будет концовкой, пожалуй. Жизнь подскажет - перо напишет.
Продолжение следует.
wlad_ladygin в 104. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…Продолжение.
«Любовь – она бывает разной…», что в стихах, что в прозе, что в жизни, наконец. Все едино. И была ли это любовь, или просто проявление здорового инстинкта, находящегося на грани жизни и смерти всякий раз и столько раз, что уже и в привычку вошло? Кто теперь знает? Борьба внутренняя, того, который у всех на виду, и того, кто внутри тебя, и внешним-тобой помыкает… Порой высвечивает тебя пред взором других и не в лучшем свете и от того тому внутреннему становится невыносимо сносить несоответствие их обоих. Хотя, по сути, они в единстве той сущности, что зовется человеком. И высказаться не кому, не «доросли» еще, чтобы понять… в его понимании.
И только самому себе, то внешнему, то внутреннему, кому первому будет невмоготу, можно начинать изливать накопившееся. На бумаге, и не для всякого. И получить долгожданную разрядку от раздирающих душевных мук на короткое время их успокоения.
Оставим его на время в покое и обратимся к фактам. В контексте исторической подоплеки есть, что узреть и в «копилку» добавить. Это, несомненно, налет на «Тирпиц».
Самым известным исследованием, что я знаю по этому поводу, является работа Ткачев А.В. «Охота на «Тирпица». Вот как преподносит автор исследования то, что через десятки лет он узнал из неоднократно повторенного и осмысленного. Нам-то, оказывается, дано это узнать сразу по прилету экипажа с задания, пока эмоции очевидца не остыли! И не важно, что они в «анабиозе» столько лет находились. Бумага и не то терпела!
Штурман старший лейтенант Владимиров работал лежа ничком в своей прозрачной носовой кабине. Так было удобнее различать сливавшиеся в тускло-темную мглу сушу и воду. Фьорд, проплывая внизу, дробился на острова, заливы, протоки, ветвился в обе стороны бухтами — как ни сличай эту путаницу с картой, все равно что-то не совпадает. Время шло, никаких целей никто не наблюдал, и в глубине души
Владимиров начал даже сомневаться, а по тому ли фьорду они пролетают, хотя допустить такой ошибки он вроде бы и не мог.
«Мысленно и по карте снова и снова сверял я очертания берегов и вновь, и вновь убеждался, что ошибки быть не должно, — напишет об этих минутах спустя сорок лет Михаил Григорьевич Владимиров. — И тут впереди я заметил изменение тона окраски и какие-то пунктирные линии на воде, а потом несколько слабых огоньков. Спустя минуту я различил довольно солидную веретенообразную фигуру.
— Радисты, что видите впереди под собой? Они подтвердили: корабль.
— Командир, вижу цель! Все расчетные данные уже были введены в прицел. Теперь нужно было выдержать исходные...
После нескольких доворотов самолета цель пошла по курсовой черте прицела. «Так держать!» Костя «зажал» самолет так, чтобы он летел не шелохнувшись. Я нажал кнопку «сброс» — САБы полетели к цели. Дело сделано. Ждем, идем по прямой.
Цель ведет себя тихо, два огонька горят по концам «веретена». Корабль стоял в метрах 40–50 от западного берега в направлении север — юг. С трех сторон по морю он был окаймлен пунктирной линией, отстоящей от корабля примерно на 60–70 метров. Видимо, это были боносетевые заграждения. Кроме крупного корабля, под берегом стояли еще два или три корабля меньших размеров.
Как только осветительные бомбы сработали, сразу погасли на корабле огни, а сам он стал прекрасно видимой целью. Вторым заходом я сбросил бомбы по освещенной цели. Первые две взорвались не долетев, остальные перелетели... Кораблю повезло: он оказался между разрывами двух бомб, из которых одна взорвалась вплотную у левого, а вторая также вплотную у правого борта. Интервал оказался чуть больше, чем ширина корабля... об этом и доложили на КП командиру полка. Так хотелось слезать вторично на эту цель, но были другие задания...»
САБы горят недолго. Сброшенные Платоновым «люстры» экипаж второго бомбардировщика увидел, когда выскочил из облака. Прибавлять скорость было поздно. «Тирпица» опять накрыла тьма. Прицеливание по нему штурман старший лейтенант Прокудин производил, больше угадывая, чём различая местонахождение линкора. После режущего света САБов глаза не сразу привыкли к темноте. Далеко или близко от «Тирпица» взорвались бронебойные бомбы и тысячекилограммовая фугаска, экипаж не знал... Обидно было, что из ударной тройки выбыл бомбардировщик Осипова.
И все же надежда теплилась... Через несколько суток в полк позвонили из штаба флота: имеются, данные о попаданиях в линкор, тяжесть повреждений уточняется....
А теперь продолжение того, с чего все это началось:
14 февраля 1944 г.
Полет на Рованиеми был самым трудным в моей практике на севере. Он был в ночь с 12-го на 13-е, как тянулась интересно обстановка, то скорость 320, то 250 и еле я разобраться успевал. Пришел на цель, отбомбился, стреляли не особенно организованно. После цели на обратном пути через 28 минут дали приказание - идти в Африканду. Развернулись. Пошли туда. Вышли точно. Подходя к ней, получили новое приказание лететь домой, отошли от Африканды, взяв курс на север. Компас болтается, не поймешь, какой курс справа. Горы выше нас закрыты облачностью и кажутся совсем близко. Все глаза проглядел, чтобы не столкнуться, но этот участок пролетели. Минут через 15 полета очутились между облаками, стали пробивать, немного пробили, облачность кончилась. А потом на Н=600-650 м опять впоролись и не можем вылететь из нее. Идем в облачность, смотрю на колпак у пулемета, он тускнеет, значит обледеневает. Включил антиобледенитель, идем спокойно, смотрю, пулемета уже не вижу. Из-за льда скорость упала километров на 30-40. До аэродрома осталось минут 15-20, Что делать? Пробивать опасно, можно столкнуться с сопками в облачности, лететь невозможно, обледенению прибавилась болтанка. Тут я вспомнил и полеты в Якушево, где в таких условиях мы летали и горя не знали. Вспомнил Томку, письмо ее. Стали искать выход.
Надежда проблеснула. По ШВРС определили, где находимся и на риск стали пробивать облачность. Говорю: - Костя, вижу землю. А сам бы и рад увидеть, но ее скрывает облачность. Решил, что будет, то будет, ведь не до земли же она! Пробиваем – 600, 550, 500, 400, 300 м. Вот когда я ее увидел, а погоду ведь давали 600 м. И черт его знает, откуда ее взяли. Пробивали облачность не далеко от сопок, которые уже выше нас были. Ну, слава богу, что так кончилось. На посадке от удара был ледяной дождь - это лед осыпался, а когда я после посмотрел , сколько его еще осталось, то удивился.
Вчера после вылета рубанул 100 грамм, да и еще добавил Новожилов. У него 200 вылетов было. Захотел и сел писать письмо Томки. Под градусами оно мне казалось хорошим, и я написал, что после прилета женимся. О, как это интересно!
Ведь я не могу ее держать около себя на все время войны, она не должна знать и переживать того, что иногда я переживаю. Но как начать переговоры после женитьбы, чтобы она поехала домой к себе или ко мне? Правда, не сразу. Как сделать лучше? Вот вопрос на сердце: «Мишка, душу мать, ты полуженатый сейчас? Ого! »
Интересно, после отправки письма, которое Томка получила 31 января, я видел во сне ее. Томка стояла отдельно от меня, и я почему-то не подходил к ней. А потом мне как-то жаль ее стало. Я подошел, она бала грустная, сразу же повеселела, и мы пошли с ней по дороге вверх. Куда? Не знаю. И она смеялась так звонко. А сегодня я ее туфель, который я... относил починять, т.е. переделывать. Не знаю, к чему весь этот сон.
16 февраля 1944 г.
Пришел я сейчас с концерта и сижу в комнате один, никого нет. Сижу, прочел статью про Романова и как-то неприятно, больно становится. Сколько там неправды, восхвалений незаслуженных. Если в этом году, когда мы летали на Кенигсберг, должен он был отстранен от таких полетов по неподготовленности и по неумению и послан в числе молодежи под Сталинград. Так в этой статье он, как лучший был послан, по 3-4 вылета делая. Это, конечно, все на пользу народа. Ну, зачем так безбожно врать, даже восхвалить? Неужели это не действует ни на кого? Да, кто этого не знает, тот всему поверит, а кто знает...! И перед концертом читали ребята эту статью, и Новожилов выразился: - А ты, Мишка, хочешь работой вылезти в люди? Да, я своей искренней, честной, точной работой завоюю положение и хвалу. Только, правда, от кого? От моего отца, матери и от любимой? А больше, наверно, ни от кого. О, как могла бы много душа моя вылить моей горечи и обиды наружу. Но кто меня поймет? Кто? Кто больше треплет языком, тот больше получает внимания. Кто больше и хитрее умеет пресмыкаться, тот и на высоте положения. Этот принцип жизни был 100 лет, 300 лет назад и сейчас он остается, наверно и останется так навсегда. Ведь не случайно Новожилов уколол меня.
Как-то раз выпивши, он говорил, почему его наградили, а меня нет. А ведь вместе летали. Ну, ничего, остается только сжать зубы и работать так, как я работал. А цену себе набивать не собирался и не буду никогда. Это не честно и низко. Я сам знаю, какую я цену стою и не нуждаюсь, чтобы она была другими указана. Правда свое возьмет. Вот у меня сейчас одно желание - сделать 200 вылетов к 2-й годовщине моего первого вылета на боевое задание. И если, бог даст, я сделаю, то уж радировать с воздуха не собираюсь, как некоторые, чтобы заслужить благодарность. Я не из-за благодарности летаю и не из-за орденов. А воюю за наш русский народ, чтобы в дальнейшем он был счастливее всех народов мира!
17 февраля 1944г.
Исполнилось ровно два года, как я сделал свой первый боевой вылет. За эти два года, где и в каких условиях только не приходилось побывать. Если считать с первого моего вылета, куда я летал, считая и другие мои полеты, кроме как на боевые задания, то я уже побывал на ДВК, на Крайнем Севере, над Варшавой, над Данцигом, Кенигсбергом.
Встречал непреодолимые завесы огня зенитной артиллерии, стены прожекторов, смертельные грозовые облака, обледенение.
Но по воли судьбы и решительности к достижению цели и сохранению своей жизни, я продолжаю воевать и моя конечная цифра, на которой должна закончиться война - моих боевых вылетов 356. Почему мне эта цифра влезла в голову? Не знаю.
И вот сегодня 17 февраля - прошло 2 года. За это время я сделал 196 боевых вылетов, покрыл 202.900 км. 5 раз вокруг шарика налетал 870 часов, т.е. 36 суток. Мое желание - сделать к этой годовщине 200 вылетов не исполнилось, не долетал 4 вылета. А мог бы сделать, если бы вот последние туманы не наползали на аэродром.
За эти два года моей боевой работы я награжден двумя орденами "КРАСНОЕ ЗНАМЯ". Первый получил за 62 вылета, второй получил за 100 вылетов. Было получал за хорошую работу несколько благодарностей.
В 1943 году ездил в отпуск домой на бывшую оккупированную территорию к отцу и матери. Вырос из рядового штурмана до штурмана эскадрильи. Пролетал 2 года в разных метеоусловиях ночью и ни разу не заблудился. Вот чем я могу гордиться! (Дай бог, не сглазить). Но на этих достигнутых мной успехах мне никак нельзя успокаиваться. Я буду еще больше летать, учиться и с большой точностью бомбить и добиваться своей конечной, задуманной мной цели, которая меня увлекает и дает силы.
18 февраля 1944 г.
Ну что дальше писать? К чему заниматься порчей бумаги, чернил, времени. Зачем теперь все это?
А я так любил тебя, так жалел, ценил дороже себя, болел за тебя! И что же я получил за это? О, боже! Как я жестоко ошибся. Опять душа открытия. Не могущая, не говорит того, чего она желала. Не могла она нечестно любить, говорить лжи, опять она обманута. А ведь ты клялась мне о своей любви ко мне. Ты говорила, что ты искренне любишь. Ты говорила это при наших встречах с тобой. Когда я улетел воевать, рисковать своей и так короткой жизнью, ты опять писала мне о своей любви, преданности. Ты писала, что будешь меня ждать… что бы со мной не случилось. Но к моему удивлению - это только слова не белом куске бумаги. Не понимаю, как может кривить душа человека. Зачем ты писала мне такие горячие письма. Ты писала, что любишь. Ведь это все настоящий обман. Ты писала, что будешь ждать, а не ждешь.
Спасибо, дорогой друг и товарищ, Никола, что сообщил для меня эту горькую правду. Я тебе больше, чем благодарен. Я буду теперь в курсе дела. Ведь вот почему она мне только отвечала на мои письма, а не больше. Вот почему ее мать предупреждала ее, чтобы она не гуляла, а то Михаил будет обижаться. И теперь мне ясно, зачем она мне это писала, думала найти нотку сочувствия у меня и войти в полное доверие и отвести удар от себя за все свои нехорошие дела. Может быть мне Никола написал неправду, будучи сам обманут кем-то. Я это допускаю.
Но из всех этих строк, если есть 10% правды, то это в моей душе занимает очень много места и чернит, отражает. Ведь если я обманут - это не только одна сторона дела, если бы это осталось так. Ведь затрагивается вопрос гораздо глубже. Тут страдает моя репутация, моя офицерская честь. Ведь что подумают мои боевые товарищи обо мне? Как они оценят мое качество понимать людей? Что делать дальше?
Вот и сейчас принесли письма, во всей комнате получили все ребята, а кто и по два, мне нет. Почему «чувствует кошка, что сало поела?» И ребята подкалывают, я получаю только горькие насмешки. О, как обидно! Как тяжело! Зачем я тебе записал такое письмо, в котором открыл всю свою душу? Думал жениться после прилета на основное место базирования. А теперь? Я не хотел и держал свое слово «не баловаться» с другими, как мы с тобой договаривались. Какая же ты мне будешь после этого жена? Боевая подруга жизни. Нет, не выдержала ты испытаний и таких коротких, не сложных. Какую позицию занять теперь? Что написать или не писать ни чего? Что делать дальше? О,как бы много я сейчас написал! Но сейчас получен приказ лететь на боевое задание. Ничего, подумаю.
21 февраля 1944 г.
Смотрел в клубе английскую картину «Дорж из Динки-джаза». Интересные эти англичане, Есть ли у них боевые фильмы, настоящие? Первый фильм смотрю, когда англичане воюют и то карикатурная война выходит у них. Как-то они хотят, и в картине это видно, разговорчиками - языком воевать. О, нет, господа, не отделаетесь, второй фронт заставим вас открывать или поздно будет..
После концерта я написал Томке письмо. Тему взял Колькино письмо, а форму изложил в виде сна, как будто я видел, наверно ничего из этого у меня не выйдет. Не вызову я ее на откровенность. Если не признается, то вылью свою боль на бумагу, в конверт и к ней - это будет концовкой, пожалуй. Жизнь подскажет - перо напишет.
Продолжение следует.